— Знаешь почему так много зла в мире?
— Почему?
— Зло активно финансируют.
— Ммм… А добро?
— А добро нет. Добро держится на совести человека, справедливости и правде.
— Ммм…
— Знаешь почему добро в итоге побеждает?
— Почему?
— Деньги рано или поздно заканчиваются, а совесть, справедливость и правда — они навсегда.
Сергей Бодров
На Камчатке овчарка спасла хозяина от четырёх медведей.
Как пишут местные СМИ, два взрослых хищника и два молодых напали на мужчину в посёлке Светлом. Мужчина забежал на участок соседей и позвонил супруге. Вместе они на машине поехали искать собаку, но не нашли. Позже пёс сам пришёл домой, истекая кровью.
Сейчас Ирбис прооперирован, он восстанавливается.
Холодным вечером 1950 года в Нижнетагильскую музыкальную школу зашла измождённая женщина в лагерном ватнике и стоптанных ботинках. На плохом русском она попросила проводить её к роялю “ сыграть концерт”. Села за инструмент, долго смотрела на клавиши, затем подняла руки, и… из актового зала понеслись, сотрясая старинное одноэтажное здание, мощные, наполненные бешеным темпераментом аккорды.
Учителя и ученики, побросав занятия, кинулись в зал. Странная незнакомка сидела за роялем и кривыми от артрита пальцами играла Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена. Взгляд её был устремлён в бесконечность, лицо озарено вдохновением.
— Кто Вы? — спросила директор школы, как только незнакомка закончила.
— Меня зовут Вера Лотар-Шевчечко, — ответила та с сильным иностранным акцентом, — и я тринадцать лет играла эту музыку на доске!
Когда-то ей рукоплескали Европа и Америка, а Ромен Ролан назвал её “самой выдающейся пианисткой ХХ века”. Вере же на славу было плевать. Самым главным для неё была музыка. Она была её счастьем, жизнью, и Вера отдавалась ей без остатка, соединяя в себе требовательность учителя и вечное рвение ученика.
Родилась Вера Лотар 10 марта 1901 года в Турине в семье итальянского математика и испанской пианистки. Затем отец получил место профессора в Сорбонне, и семья переехала в Париж. А 6 лет Веру отдали в музыкальную школу, а в 12 она уже давала сольные концерты.
Однажды она пробилась к Тосканини за кулисы и попросилась играть в его оркестре. Требовательный Тосканини отказал. Тогда Вера села за рояль и сыграла Листа так, что великий дирижёр заплакал. С его оркестром Вера объездила весь мир. Через два года — в 18 лет начала давать сольные концерты. Ромен Ролан, знаток Бетховена, был потрясён её исполнением.
Она играла американскому президенту, играла в Букингемском дворце, объездила Европу и Америку. Фирма “Стэнвей” подарила ей рояль и сделала лицом своей компании. Впереди — усыпанный розами путь. Слава, богатство, поклонники — в общем, всё, чего можно только пожелать. Но всему помешала… любовь.
В середине 30-х Вера знакомится с Владимиром Шевченко — русским эмигрантом и скрипичным мастером, которого в Париже называют “русским Страдивари”. Это была любовь с первого взгляда. Владимир старше её, у него двое сыновей, но Веру это не останавливает, и в 1936 году она выходит за него замуж.
А потом влюбляется второй раз — в Россию, о которой рассказывает муж, и загорается переехать в эту удивительную страну, где живут замечательные люди. Они пишут прошение в посольство. Через несколько месяцев Владимиру разрешают вернуться. Счастливые супруги переезжают в Ленинград. А на календаре меж тем 37-й год…
Живут туго. Комната в общежитии, общий туалет и кухня, денег не хватает, Вера продаёт парижские туалеты. Но через пару месяцев благодаря протекции пианистки Марии Юдиной Вера устраивается в Ленинградскую филармонию солисткой. Муж получает работу. Казалось бы, самое трудное позади. Но однажды ночью к общежитию подъезжает черный воронок. Владимир арестован по доносу. Ему дают 10 лет без права переписки.
Вера бросается защищать мужа. Со своим бешеным темпераментом она ходит из инстанции в инстанцию и доказывает, что муж любил Россию, что он патриот, но ничего не помогает. Тогда она, потеряв терпение, крикнула: “Значит, и меня арестуйте!”
И, конечно, её немедленно арестовали за “сотрудничество с врагом”. Следователь НКВД на одном из допросов медленно, смакуя, ломал ей рукояткой пистолета каждый палец. Чтобы больше не могла играть.
Вера отсидит “от звонка до звонка”. Сменит шесть лагерей. Будет валить лес, пилить дрова, работать на кухне. Мужа расстреляют, но узнает она об этом через много лет. Дети попадут в детдом, где старший погибнет при бомбежке, а с младшим она встретится лишь через двадцать лет. Ни разу в лагере она не прикоснётся к роялю. Но однажды два зэка вырежут ей из фанеры клавиатуру. И вот на этом “лагерном Стэнвее” она по ночам проигрывает весь свой огромный репертуар. И глядя на её озарённое лицо, женщинам в бараке кажется, что они слышат бессмертную музыку.
Она освободилась в 1950 году. Ей было запрещено проживать в крупных городах. Но она мечтала только сесть за рояль, и потому просится в любой город, где есть музыкальная школа. В Нижнетагильской музыкальной школе она играет несколько часов без остановки. А в коридоре молча рыдают учителя. Они догадывались, откуда она пришла в этом зэковском ватнике…
Её взяли в школу иллюстратором на уроки музыкальной литературы. Тагильским ученикам очень повезло — они слушали прославленную пианистку дважды в неделю. Но повезло не только им — повезло всему городу. Вера давала бесплатные концерты в местном Доме культуры, устроилась работать в драматический театр музыкальным оформителем, а потом взяла учеников. Но учить не любила. Сперва слушала, как ребёнок играет, затем говорила: “Играть надо так”, — и показывала. А соседи, бросив всё дела, бежали на этот импровизированный концерт.
Одна из её учениц, Татьяна Константиновна Гуськова, вспоминает: “…она жила в каком-то особом мире, была абсолютно непрактична в делах житейских, бытовых. Музыка заполняла её всю без остатка, была смыслом существования, жизнью и счастьем”.
К слову, о концертах. Они были крайне редкими, а Вера Августовна, восстановив форму, мечтала о больших залах. Ближайший крупный город — Свердловск. Но в Свердловской филармонии надолго она не задержалась — к ней относились крайне подозрительно. Она была “чужая”, притом “бывшая зэчка”, да ещё и играла не так, как принято в русской школе. Концертов ей давали мало, а если давали, то в основном в сёлах.
Не выдержав прессинга, Вера переехала в Барнаул. Давала концерты в полупустых холодных залах, очень мёрзла и страдала от этого. Но однажды на её концерт случайно зашёл корреспондент “Комсомольской правды” Симон Соловейчик. Он был потрясён её игрой, и на следующий день о Вере Лотар-Шевчечко узнал весь Советский союз.
Последние 16 лет жизни Вера Августовна даёт концерты в Москве и Ленинграде, и уже никто не говорит, что играет она “как-то не так”. Живёт в Новосибирске, в Академгородке. Восторженные почитатели её таланта всеми правдами и неправдами выхлопотали ей двухкомнатную квартиру, купили мебель и рояль “Беккет”. Дверь в квартиру всегда была полуоткрыта, и соседи слушали её игру, сидя на лестнице.
Она была абсолютно непрактична в быту, не знала, как готовить, могла забыть обед на плите, сесть за рояль и опомниться, когда уже из кухни валил дым. Ученики местной школы установили над ней шефство — убирались у неё, покупали продукты, выполняли поручения. В это же время — где-то в конце 60-х — из посольства Франции приходит письмо: её зовут обратно. Предлагают восстановить концертную деятельность, обещают турне по Европе и гонорары, несопоставимые с советскими.
Но Вера… отказывает.
“Мой отъезд будет предательством по отношению к тем советским женщинам, которые помогли мне выжить в лагерях”. Недаром Веру сравнивают с библейской Руфью — Родина, убившая мужа, стала её Родиной. На её концерты билеты на первые ряды никогда не продаются. На них бесплатно приходят те, кто вместе с ней прошёл лагеря.
Иногда на неё нападало озорство. Однажды после концерта в Новосибирске она пожелала вместе с друзьями ехать “кутить”. Ей хотелось пить шампанское и играть на рояле. Таксист привёз их в замызганную рюмочную. Сизый дым, небритые лица, разговор на фене, женщин почти нет.
“О… — удивилась Вера Августовна, — здесь нет рояля?” Она взяла две бутылки водки и попросила мужиков привести сюда инструмент. Через час полупьяные мужики привезли на грузовике концертный рояль. И несколько часов алкоголики, воры и уголовники молча, сняв шапки, слушали Моцарта, Бетховена и Баха.
Вера Августовна умерла 10 декабря 1982 года. Похоронили её на кладбище в Новосибирске. За её гробом шёл весь город. На могиле установили белый памятник, на котором выбили её собственные слова: “Жизнь, в которой есть Бах, — благословенна”.
В деревню она ехала умирать, узнав свой диагноз…
Ехала, не страшась этого слова, а чего бояться слов, если даже смерть не пугала…
Нет, она не была из тех бесстрашных, которые спокойно курят на последнем пороге, и улыбаются, как в кино про “так не бывает”.
Но душа нажала на клавишу “стоп” и продолжать не хотела.
Работа, дочь с внуком, сообщения от бывшего мужа, который, пусть и двадцать лет, как бывший, а готовность быть настоящим так никуда и не растерял.
Список якорей большой, но ни один больше не работал.
Не было обид, одиночества, скуки, и даже пустоты…
Было устойчивое желание размещать в стакане две припасённые упаковки снотворного, и уйти…
Светлана ехала в шумной утренней электричке и спокойно размышляла, как это будет.
Сегодня разгребёт старую, ещё родительскую дачу, уничтожит архив — не хотела оставлять ни писем, ни фотографий, считала это глубоко личным, и невозможным даже для дочери.
А завтра…
Завтра в полноценном варианте уже не будет.
Дом встретил её тишиной, пылью, покоем.
Вечером Светлана вышла на крыльцо и стала смотреть на развесистые яблони, усыпанные щедрыми плодами.
И тут из-за яблонь показалась собака.
Худая и старая.
Робко подошла к битой ступеньке и недоверчиво посмотрела Светлане в глаза.
Взгляды встретились и были похожи.
Ни один ничего не ждал.
Собака явно была голодна, но ничего не просила, просто стояла и смотрела.
Светлана восхитилась гордости и ушла в дом, вернувшись с варёной колбасой и размоченным в молоке хлебом.
Собака ни к чему не притронулась, тихо легла на траву и… заплакала.
Женщина растерялась. Она ещё не видела плачущих собак и вообще не видела, чтобы вот так плакали.
Это не было страданием, а какой-то спокойной безысходностью, бессилием, и тем же самым нежеланием продолжать, что давно поселилось и в самой Светлане.
Только вот в себе она давно признала и приняла, а в собаке — не смогла…
Она встала на колени и стала гладить обтянутую тонкой кожей собачью голову, шепча бессвязно какие-то простые утешения, которыми очень давно утешала маленькую дочь, когда та разбивала коленки.
От собаки шло тепло, тельце её вздрагивало.
Светлана почти легла на него, закрывая собой, обнимая, сбиваясь дыханием и ПРОБУЖДАЯСЬ…
Ей стало больно.
Потом жарко.
Потом нестерпимо, и она разрыдалась.
Сначала тихо, потом во весь голос, как девочка, как маленькая Анька со своими битыми коленками.
Над садом кружилась надежда, но ни женщина, ни собака об этом не знали.
Не знали они и о том, что спасли друг друга в эти последние дни уходящего лета.
Когда Светлана, сидя у меня в кабинете, рассказывала эту историю двухлетней давности, показывая фотографии окрепшей, и уже совсем не худой Джесси, я тоже плакала.
Плакать — это хорошо, друзья мои!
Это что-то выпустить наружу и что-то с этим сделать…
Потому что иначе становится не страшно умирать.
А вот с этим торопиться не стоит… НИКОГДА!
Надежды всем!
Лиля Град.
Девочку шести лет приводят в школу. На собеседовании её спрашивают, сколько она знает времён года… Девочка на минутку задумывается — и уверенно говорит:
— Шесть!…
Директор тактично ей намекает:
— А если подумать?… Ну, подумай…
Девочка снова на мгновение зависает — и говорит:
— Честное слово, больше не помню… Шесть!…
Директор выразительно смотрит на побагровевшую мамашу девочки, покашливает и отправляет их на минуточку в коридор…
Там мама возмущённо спрашивает дочку:
— Ну, Лена, и что это было?!
— Мама, мама… — со слезами на глазах отвечает дочка, — я и правда не помню больше никаких “Времён года”, кроме Вивальди, Гайдна, Пьяццолла, Лусье, Чайковского и Глазунова!…
Мама:
— Лена!… А Десятников, а Кейдж?!…
Коллеге дочь подарила собачку — маленькую такую, чёрненькую. Редкая порода.
И вот она с этой собачкой ехала в поезде и на секундочку вышла в туалет, буквально на секундочку! Поезд был полупустой и она ехала в купе одна. Дверь естественно, закрыла. Ну, куда же может деться маленькая собачка из закрытого купе? Некуда ей деться!
Когда вернулась, собачки не было. Она облазила и обыскала всё купе — НЕТУ!
Потом заметила, что имеется крошечная дырочка в стене с соседним купе — а вдруг собачка там!?
Стала ломиться в соседнее купе — никто не отзывается и не открывает.
Она к проводнице: так и так, собачка-собачка-собачкааааааааа!
Проводница — что ж она, зверь что ли? — открывает дверь своим ключом… И видят они картину маслом: на столе лежит жареная курица, как положено, рядом — собачка, чуть побольше жареной курицы, которая радостно эту курицу обгладывает, а напротив — пассажир, хозяин курицы, в глубоком ступоре.
— Можно, я заберу свою собачку? — робко спросила дама.
Тут гражданин вышел из ступора, повернулся, и, взглянув на даму глазами, полными ужаса, спросил трагическим шёпотом: — А ЭТО ЧТО — СОБАЧКА !?
Ну да, его можно понять — только представьте: сидите вы, выпиваете, курицей закусываете, а тут вдруг из стены вылезает ТАКОЕ… Бельгийский гриффон порода называется!
После 12 лет совместной жизни моя жена пожелала, чтобы я пригласил другую женщину на обед и в кино.
Она сказала мне: ”Я люблю тебя, но знаю, что и другая женщина любит тебя, и хотела бы с тобой провести время”.
Другая женщина, которой моя жена просила уделить внимание, была моей мамой. Она была вдовой уже на протяжении 19 лет. Но так как моя работа и трое детей требовали от меня всех моих сил, я мог посещать её только изредка. В тот вечер я позвонил ей, чтобы пригласить её на ужин и в кино.
— Что случилось? Ты в порядке? - сразу спросила она.
Моя мама - из того разряда женщин, которые сразу настраиваются на плохие новости, если телефон звонит поздно.
— Я подумал, что тебе приятно будет провести со мной время: - ответил я.
Она задумалась на секунду, затем сказала: “Я очень хочу этого”.
В пятницу после работы я ехал за ней и слегка нервничал. Когда моя машина притормозила возле её дома, я увидел её стоящей в дверях и заметил, что она, похоже, тоже немного волновалась.
Она стояла в дверях дома, накинув пальто на плечи. Её волосы были закручены в локоны, и она была в платье, которое она купила на празднование последней годовщины своей свадьбы.
— Я сказала своим друзьям, что мой сын сегодня проведёт со мной вечер в ресторане, и они остались под глубоким впечатлением, - сказала она, садясь в машину.
Мы поехали в ресторан. Хотя не роскошный, но очень красивый и уютный. Моя мама взяла меня под руку и шла так, словно она была первой леди.
Когда мы сели за столик, мне пришлось самому читать ей меню. Глаза матери теперь могли различить только крупный шрифт. Дочитав до середины, я поднял глаза и увидел, что мама моя сидела, глядя на меня, и ностальгическая улыбка играла на её губах.
— Раньше, когда ты был маленький, все меню читала я, - сказала она.
— Значит, настало время, когда нужно платить услугой за услугу, - ответил я.
За ужином у нас получился очень хороший разговор. Вроде бы ничего особенного. Мы просто делились последними событиями в нашей жизни. Но мы так увлеклись, что опоздали в кино.
Когда я привёз её домой, она сказала: “Я ещё раз поеду с тобой в ресторан. Только на этот раз я приглашаю тебя”.
Я согласился.
— Как прошёл ваш вечер? - спросила меня жена, когда я вернулся домой.
— Очень хорошо. Намного лучше, чем я его себе представлял, - ответил я.
Несколько дней спустя моя мама умерла от обширного инфаркта. Это произошло так внезапно, что у меня не было никакого шанса что-то для неё сделать.
А ещё несколько дней спустя я получил конверт с квитанцией об оплате из того ресторана, в котором мы с мамой ужинали. К квитанции прилагалась записка: “Я оплатила счёт за наш второй ужин заранее. Правда, я не уверена, что смогу поужинать с тобой. Но, тем не менее, я заплатила за двух человек. За тебя и за твою жену.
Вряд ли я когда-нибудь смогу объяснить тебе, что для меня значил тот ужин на двоих, на который ты меня пригласил: Мой сын, я люблю тебя”.
Берегите своих родителей! Они единственные, кто искренне радуются вашим успехам и переживают за ваши неудачи. Будьте с ними чаще, чем это возможно, ведь день, когда их не станет наступит совсем неожиданно.
РОМАН В ОБЪЯВЛЕНИЯХ
Одинокий мужчина 30 лет, рост 176 сантиметров, густоволосый брюнет, без вредных привычек, желал бы познакомиться с девушкой умной, с высшим образованием, музыкальной, начитанной, с чувством юмора, любящей секс и детей, а также готовить и стирать. Звонить по телефону 252-30-45.
***
Через 10 лет…
Мужчина 40 лет, рост 174, брюнет, с ограниченным использованием вредных привычек, ранее женатый, воспитавший двух девятилетних близнецов, ещё раз рискнул бы познакомиться с женщиной без претензий, не обязательно умной, можно без высшего, но с чувством юмора, не обязательно любящей секс, но любящей детей и стирку. Звонить по телефону 252-30-45.
***
Через 20 лет…
Мужчина 50 лет, ростом 172, с оригинальной проплешиной, дважды женатый, воспитывающий трёх детей и ораву ранних внуков, не имеет другого выхода, как познакомиться с женщиной любого роста и умственного развития, но любящей с чувством юмора стирать и совместно бороться с вредными привычками.
Звонить по телефону 252-30-45.
***
Через 30 лет…
Мужчина 60 лет, рост стоя, опершись, 170 сантиметров, лысый, как бильярдный шар, не имеющий сил на вредные привычки, забывший всё о сексе, готов стирать для женщины, имеющей хотя бы чувство юмора. Звонить по телефону 252-30-45.
***
Миновало ещё 15 лет…
Одинокий мужчина, 75 лет, рост и цвет неопределённый, много перенесший в жизни, уже ничего не хочет, кроме как немного посмеяться. Просьба рассказывать ему анекдоты по телефону 252-30-45 в любое время. Можно старые, потому… как память, проклятую, совсем отшибло.
А. Бирштейн.
У меня 2 сфинкса. Едят без меры, начали толстеть, посадила их на диету. Тогда стали воровать со стола. Обгрызенные помидоры, надкусанные огурцы - это уже привычное дело. Но последний случай добил.
Зашла тихо на кухню, а там…
Котёнок сидит на столе и пытается всеми силами открыть хлебницу, а старшая кошка сидит внизу и управляет процессом, издавая “рмя-рмя-рмя” на каждое правильное движение.
Все мимо шли, топча сухую грязь,
Пиная листья, торопясь куда-то…
Котёнок рыженький, как будто-бы стыдясь,
Сидел на грязной лавке виновато;
Летела жизнь, люд мчался и гудел,
Да что им он? Таких навалом в мире!
И вновь неслись, решая сотни дел,
Их ждал обед в кафе или квартире;
Из горлышка мяуканье иль плач:
Еды, воды, тепла немного к телу!
Но вдруг его накрыл дырявый плащ -
И счастью не было границы и предела;
Он жадно ел батон, давясь, урча,
Пил воду старую. Заснул в дранье убогом.
Мальчишка нищий с хилого плеча
Укрыл плащом, не дав предстать пред Богом…
